Предыдущая Следующая

Я все больше вжимаюсь в спину кормилицы, ритм ее дыхания так напоминает пустынные пляжи Кадакеса. Я хочу лишь одного – чтобы настала ночь и как можно быстрее.

Темнота прячет мое смущение, и я могу смотреть на Галючку, не опасаясь, что она увидит, как я покраснел. Но каждый раз, бросая на нее взгляд, я замечаю, что она пристально рассматривает меня. Так пристально, что спина толстой кормилицы становится все тоньше и тоньше, как стекло, немилосердно открывающее меня этому сверлящему взгляду. Галлюцинация доходит до того, что я наяву вижу в спине кормилицы окно. Но оно выходит не на толпу и Галючку, а на огромный пустынный пляж, откровенно залитый меланхолическим светом закатного солнца.

Внезапно вернувшись к действительности, я вижу ужасное зрелище. Передо мной уже нет кормилицы. Вместо нее – лошадь с парада, поскользнувшаяся и упавшая на землю. Я едва успеваю отскочить и прижаться к стене, чтобы меня не затоптали ее копыта. Одна из оглобель телеги, которую она тянула, вонзилась ей в бок – и хлынула густая кровь, пачкая все вокруг. Два солдата бросились к животному, один поддерживает ее голову, другой двумя руками вонзает ей нож в лоб. Последняя конвульсия – и лошадь неподвижна, одна из ее судорожно поджатых ног поднята вверх, к первым звездам.

С другой стороны Галючка делает мне энергичный знак. Она показывает мне что-то маленькое и коричневое. Я не смею верить в чудо. И все же… Мой милый шарик, потерянный у источника, нашелся. Я смущенно опускаю глаза. Из крайнего замешательства меня может вывести только героический и совершенно не объяснимый поступок. Я подхожу к лошадиной голове и крепко целую ее в зубы, приоткрытые отвислыми губами. Потом, обойдя животное, бегу к Галючке и останавливаюсь в метре от нее. Тут меня охватывает новый приступ смущения, и я возвращаюсь в толпу. На сей раз Галючка сама идет ко мне, отступать уже некуда и я втягиваю голову в свой матросский воротник, задыхаясь от крепкого запаха фиалковых духов, которыми он пропитан. Кровь ударяет мне в голову, когда Галючка слегка прикасается к моей одежде. Я что есть силы бью ее ногой – и она вскрикивает, хватаясь руками за коленку. Она отходит прихрамывая и садится в другом конце парка, на последнем ряду сдвоенных скамеек, у самой стены, увитой плющом. И вот мы сидим лицом к лицу, до боли прижавшись друг к другу гладкими холодными коленями. Сбивчивое дыхание мешает нам говорить. С этого места к верхней аллее ведет длинный подъем. Дети с самокатами поднимаются по нему и потом с ужасным грохотом катятся вниз. Какова же моя досада, когда я замечаю среди шумных мальчишек красное потное лицо Бучакаса! Он уже не кажется мне красивым, я смотрю на него с неприязнью. И в его глазах читаю такую же ненависть. Он бросает свой самокат и бухается на мою скамью, нахально крича и смеясь. Мы с Галючкой пытаемся укрыться между стеной и большим платаном. Так я защищаю ее от вероятной опасности, а сам остаюсь перед этим сумашедшим, который при каждом очередном спуске яростно набрасывается на меня. Эта время от времени обрушивающаяся на нас буря делает особенно приятными мгновения, когда мы одни. Наши сердца переполнены чувствами. А томительное ожидание нового штурма Бучакаса только увеличивает чистоту и страсть нашего восторга.


Предыдущая Следующая